electrondo (electrondo) wrote,
electrondo
electrondo

Categories:

3.8 Глава третья. Изыскания Шуя-Южа, продолжение.

Деревня Травино Владимирской области сейчас видится как место, где мне было очень хорошо. Конечно, были и сложности. В частности, связанные с бурно заплескавшейся личной жизнью. Отчаянно хотел всех девчонок своего возраста (плюс-минус два, а то и три года) и если не все они, то многие очень хотели меня. Целовался, помнится, с четырьмя и еще с одной чуть-чуть, собирался еще с несколькими и, вероятно, вовремя уехал, не успев наломать особо много дров и хоть как-то поплатиться за наломанные. Эдакий Керубино, да еще из столицы, ворвавшийся в хорошее среднерусское село, и совершенно ошалевший от доступности, до которой в Москве просто еще не дорос. К тому же, в Москве была инерция сложившихся отношений, инерция некоторого покоя, тогда как здесь безоглядно несло прямолинейное и равномерное. И все-таки одну запомнил, может быть, больше других. Была скорее высокая и (по деревенским меркам) тоненькая. Наверно и вправду красивая, с маленькой головкой и длинными косами. Во всяком случае, по имени запомнил только ее. Ее звали Пава. Наверно, Павлина.

Помню «организацию досуга». К вечеру, после работы, по деревне шел гармонист в окружении 3-4-х девушек и собирал на гулянье. Кажется, это так называлось. Гулянье было не только процесс, но и определенное место с плотно убитой танцами землей и, наверно, точно не помню, скамейками. Во всяком случае, на чем-то сидели. Подтягивалась молодежь, и начинались танцы. Никаких приемников-телевизоров и в помине не было, не было и гитары. Была гармонь, традиционно каменное лицо гармониста и совсем не городские танцы. Наверно, это была кадриль с притопами и частушками. Частушек, почему-то, не помню. Играли в «горелки» и т.п. ловили друг друга в вечерней темноте. И это было самое главное. А потом провожали. Долго. И это было еще главнее.

Сейчас подумал – а почему не было у меня никаких столкновений с парнями? Ведь их, наверно, не меньше было, чем девочек. Отчасти, думаю, из-за родителей. Папа по тем местам гляделся, должно быть, большим московским начальством. А мама почти сразу по приезде как-то весело наладила детский сад-ясли.

Действовала она на правах жены-общественницы. В 30-е годы было такое, как тогда говорили, движение жен ответработников и ИТР (ответственных и инженерно-технических работников), организованное Серго Орджоникидзе – одним из тогдашних высших лиц государства. Был он, вероятно, не особо лучше других, но как-то более открыт и пользовался большой популярностью. Движение жен-общественниц было, насколько могу судить, успешным.

В те годы многие замужние женщины не работали. Т.е. не работали по найму, а занимались домашним хозяйством и детьми. Я бы написал даже «большинство», но статистики не имею. Во всяком случае, среди наших друзей и знакомых, да и соседей по дому не могу вспомнить «ходивших на работу». Припоминаю работавшую художницу, она делала макеты театральных декораций, но, наверно, как-то нерегулярно – у нее был ребенок лет трех, но не помню проблемы «с кем оставить». Еще вспоминаю, как одна наша знакомая (может быть, «в пику» мужу) немного поработала библиотекарем в школе – неполный день по 2-3 раза в неделю. Ее муж работал в каком-то наркомате (народный комиссариат, т.е. министерство) и кроме большой зарплаты имел дополнительные («литерные») продовольственные и промтоварные карточки и «заборные книжки», бесплатные путевки в санатории на время отпуска и другие тогдашние льготы для начальства. Доля зарплаты жены в семейном бюджете была, практически, нулевая. Но папа как-то при мне сказал (вот запомнил же!), что появившаяся у жены иллюзия независимости сделала и без того непростую семейную жизнь этой пары уж вовсе невыносимой.

Так вот, в движении жен-общественниц многие женщины, что называется, нашли себя. Устраивали и налаживали досуг, общественное питание, образование, медицинское, культурное и прочее обслуживание работников. Как правило, на тех предприятиях, где мужья работали на высоких должностях. Жены-общественницы использовали, как теперь бы сказали, неформальные связи, легче справлялись с бюрократией, да еще и в зарплате не нуждались. Орджоникидзе действительно нашел и задействовал большущий резерв «роста производительности общественного труда». Резерв этот вскоре кончился, когда Сталин стал планомерно отстреливать ответработников, включив в зону отстрела и самого Орджоникидзе. Жены мигом теряли все связи, начинали остро нуждаться в зарплате, а то и вовсе исчезали, превращались в ЧСИР, членов семьи изменника родины.

В деревне Травино ничего этого не знали, и мама, заглянув однажды в избу, где было что-то вроде детских ясель, ужаснулась и проявила инициативу. Нянями по очереди стали мамы ребятишек. О воровстве, понятно, уже и речи не было, и питание стало неплохое. Была организована невиданная в деревне чистота и порядок – режим, гигиена, дневной сон. Хорошая молва разлеталась быстро. Детей стали приводить и приносить охотно. Осенние полевые работы получили дополнительные рабочие руки, и колхоз стал отпускать яслям продукты еще более щедро. Грозный (наверно) председатель колхоза смотрел на маму совершенно щенячьими глазами, исполнял все ее ясельные требования. И это тоже прибавляло мне веса.

И была Война. Я толком не знал ее, которая (мне-то было совершенно ясно) должна была вот-вот окончиться. А в деревне знали. Как-то незаметно (для меня) стало меньше мужчин. И парни, не так уж намного старше меня, стали получать повестки. Не до меня им было, понимаю сейчас.

Но было и еще что-то. Я был другой. Я как бы сам это точно знал, и знание это как-то передавалось окружающим. Не смогу точно определить, что это было, но что-то было. Помню, в этом же Травине сидел вечером с девочкой на какой-то лавочке или завалинке. Подошли два парня и не то, чтобы очень уж агрессивно, но твердо потребовали: «покажите нам тропочку вашей любви». Я понятия не имел что это. Даже сейчас помню возникшую напряженность. Девочка потом рассказала, что это местная подначка – требование прилюдно поцеловаться. Давно сложившиеся, признанные деревней пары действительно целуются. Да у них и не требуют. В других случаях бывают те или иные разборки. А тут как-то стало совершенно ясно, что на меня эти обычаи не распространяются. И стало ясно, что я почему-то не испугался. Парни потоптались-потоптались и ушли. Конфликта не получилось. Со мной и позже, через несколько лет, бывали похожие случаи. Если когда-нибудь буду писать про эту сторону своей жизни – расскажу.

А еще было так. Километрах в пяти от Травино в большом селе была библиотека. Помню, пришел записываться. Сидела девчушка-библиотекарша. Интеллигентно (про книжки) разговорились, тем более, что был я ужас какой начитанный и вообще ей явно понравился. Стала заполнять формуляр. Написала фамилию, пошутили про имя и она привычно в «национальность» стала писать «русский». Да нет, сказал я, надо писать: «еврей». Реакцию запомнил. Беленькое миловидное личико не просто покраснело – стало багровым. Такое было впечатление, что сказал я что-то ужасно непристойное. Не поднимая глаз, отдала книжки. Так и ушел, еле попрощавшись. Что уж такое она знала про евреев, которых до этого, за всю свою небольшую жизнь, явно никогда не видела?

Дом, в котором жили в Травино, был, вероятно, довольно большой. У нас была «зала» и еще небольшая комнатка. Посередине «залы» стоял в кадке большой фикус. В доме были переплетенные комплекты «Нивы», и рекламу пилюль «Ара» – «слабит легко и нежно» я лично читал, а не слышал от кого-то. Рассказы в «Ниве» не помню, но несколько рисунков и стихов запомнились. «Если под зонтиком он Все предоставил ей место, Сам же промок, как тритон – Это жених и невеста. Он половину зонта Ей уступил аккуратно – Эта вторая чета, Брат и сестра, вероятно. Мокнет и дрогнет она, Глядя на это беспечно, Зонт он присвоил сполна – Это супруги, конечно». Еще в «Ниве» были небольшие юмористические рассказы-анекдоты. Действующими лицами были евреи, грузины, поляки и т.п. инородцы. Говорили, естественно, с акцентом. Запомнил поляков: «Некультурносць и грубизна». Было, наверно, смешно. Были еще толстые, в кожаных переплетах, книги религиозного содержания, и, кажется, Толстого (Льва), но не беллетристика. Трогать это не было ни малейшего желания. Да и не знаю, как такое желание было бы воспринято хозяевами, людьми весьма, на мой тогдашний взгляд, пожилыми, неразговорчивыми и неприветливыми.

Вплотную к дому, под одной крышей, были хлев с коровой, поросятами, курами и, как бы на втором этаже, сеновалом. На сеновале, укрепляя впечатление от хозяев, лежали два заблаговременно приготовленные гроба. Про поросят вспомнил не случайно. Свинью до того представлял себе в виде толстого неповоротливого животного на коротких ножках, лежащего либо в басне, либо в луже, либо на ВСХВ (Всесоюзной Сельскохозяйственной Выставке). Здесь это были тощие проворные клыкастые твари величиной с небольшую собаку на длинных тонких ногах. Они шумно рыскали в поисках пищи, а пищей им могло служить все. И это было серьезно. Дело в том, что туалета (уборной, как тогда говорили) как такового, при доме не было, а в этом самом хлеву были небольшие кОзлы, взгромоздившись на которые и опираясь спиной о бревенчатую стену… Так вот, эти твари сбегались и немедленно, иногда налету сжирали все, что мне уже было не нужно. При этом они чуть ли не подпрыгивали с поднятыми ко мне пятачками и поторапливали громким похрюкиванием. И у меня вовсе не было уверенности, что кто-то из них не сможет вдруг подпрыгнуть повыше и не перепутает то, что мне уже не нужно, с тем, что мне нужно позарез. Нервная была обстановка.

В Травино я еще и работал. Теперь думаю, что идею незаметно подкинули родители. Ведь начальник партии тоже был с семьей, с женой и сыном. Его сын был младше меня на несколько месяцев, но, главное, на класс. Он и не собирался работать, был ориентирован только на школу. Но десятилетка была только в Шуе, и надо было бы там и жить в интернате. Поэтому он с 1-го сентября пошел в школу-семилетку, второй раз в седьмой класс. Километрах в пяти от Травино. А я начал работать вскоре по приезде. Какое-то время работал в колхозе. Сначала – на укладке сена в стога. Подавать сено наверх длинными трехконцовыми деревянными рогатинами мне было трудно, да и роста нехватало. Поэтому сено (уже не помню, как) я укладывал наверху. Помню только, что было страшновато – скользко и держаться не за что. Совсем немного работал на веялке – что-то отгребал деревянной лопатой. Зерно или мусор. Вершиной была работа на жатве. Жали серпами, и это было непросто. В особенности, потому, что, согнувшись, шли одним рядом, и отставать было неудобно. Тут я и хватанул серпом по пальцу – маленький шрамчик и сейчас видно. Тем колхозная карьера и закончилась.

Потом работал уже в партии на изысканиях, на так называемых «полевых работах». Т.е. носил теодолит, вешки, ленту и т.п. Короче – вместе с другими рабочими работал на геодезической съемке полный световой день уже до конца полевых изысканий в Травине. Это не бывало мучительно трудно, но и легко тоже не было. Надо было все время быть на ногах, да еще с не очень тяжелым, но достаточно неудобным грузом. И очень хотелось пить, а пить было нечего. Да и мнение такое бытовало, что «в поле» пить надо меньше. Тогда, мол, меньше и хочется. В Израиле такое и сказать никому нельзя.

И это еще не все. Уезжали мы как на дачу, но под осень. И ясно было, что в школу 1-го сентября, скорее всего, не попаду. В учебном году я, бывало, много болел, часто и подолгу пропускал школу. В семье установился порядок – после любой болезни, во время выздоровления я делал все (все!) домашние задания. Все, что задавали каждый день за все (все!) время пока болел. И приходил в школу со сделанными уроками, на день выхода, будто и не болел. Так и оказались с собой учебники и задачники для 9-го уже класса, хотя только по алгебре и геометрии. Других, наверно, на момент отъезда еще не было. И в Травине с сентября стал заниматься сам – теоремы, задачи и все, как полагается. И как же неожиданно пригодилось это в будущем!

Сейчас пишу, и самому странно – Травино помнится, как очень длинный кусок жизни, а было всего-то месяца три, если не меньше.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments