electrondo (electrondo) wrote,
electrondo
electrondo

Categories:

2. Глава первая, В самом центре Москвы

В самом центре Москвы

Жили мы в самом центре Москвы, на третьем этаже трехэтажного дома №3 по Солянскому проезду, неширокой улочке длиной в 2-3 дома между Солянкой и площадью Ногина. Бывшей Варварской, а теперь, кажется, Славянской площадью. Мама деликатно (и педагогично) говорила про наш дом – бывшая гостиница. Коридорная система, номера на дверях комнат и еще много мелких примет говорили, что это действительно была гостиница. Но вовсе невысокого разряда, хотя и в самом центре. То, что когда-то, еще при царе, называлось «номера». Т.е. не то, чтобы совсем публичный дом, но не то, чтобы и нет.

В комнатах деревянная филенчатая перегородка, примерно на полметра не доходила до потолка и отделяла основную, светлую часть. Оставшуюся часть такая же перегородка делила на прихожую с кафельной (до потолка) печкой-«голландкой», и чуланчик, наверно, метров 4-5 квадратных. Он назывался «заперегородкой». Ну, как говорят «заграница». Вся площадь «номера» была (откуда-то всплывает число) примерно 20 квадратных метров.

Очень много лет спустя, наша Светка заочно, по Интернету, из своей Канады  подобрала нам, т.е. своим маме и папе, живущим в Израиле, номер в Париже, в самом центре, недалеко от Оперы, в однозвездочной (!) гостинице. Видавший виды дом стоял на узенькой Рю де Прованс. Улочка удачно выходила на магистральную улицу Лафайета, рядом с Бульваром Османа. Вошли.  И на нас как бы пахнуло Солянским проездом. Прогресс, конечно, был виден во всем: Перегородки, отделявшие прихожую и «заперегородку», были уже настоящими, до потолка, стенами. В «заперегородке» были уже канализованные «удобства», сидячая ванна и душ. В коридоре, маскируя дефекты пола, лежала ярко-красная дорожка. В номере напротив (через узкий двор-колодец) жили марокканского вида мужчины. Звучала французская и, кажется, арабская речь. А все остальное было трогательно похоже. Прогресс был еще в том, что огромное, занимающее почти всю небольшую комнату, ложе (даже неловко сказать «кровать») с неудобно-мягким матрасом (особенно, если хочешь не лечь, а сесть), было застелено под простыней листом полиэтилена. По понятным технологическим причинам.  Для пущей прочности и надежности полиэтилен был толстый и жесткий. На прикосновение отзывался громким хрустом. У нас это почему-то вызывало  неудержимый хохот независимо от времени суток. Многоопытные парижане, толкуя это по-своему, немало, наверно, дивились особенностям секса у этих израильтян.

А на Солянском в конце длинного коридора был один на все 19 номеров водоразборный (и умывальный) кран и, за поворотом на «черный ход», 3 кабинки, как тогда говорили, уборных.

Кухни не было, и около каждой комнаты в нешироком безоконном коридоре стоял столик, на нем гудел примус, коптила керосинка. Рядом хлопотала хозяйка.

Солянский проезд и вправду был в самом центре Москвы. Сквозь эту улочку шел, как я понимаю, мощный поток транспорта из Замоскворечья в Центр, и разветвлялся уже у Ильинских ворот и площади Дзержинского (Лубянской). Налево – к Театральной, Пушкинской, Петровке, Неглинной, направо – по Лубянке, Мясницкой, Маросейке.

На 1-е Мая выход со стороны Солянки на Солянский проезд – кратчайшую дорогу в Центр – был открыт только для демонстрантов. Не пропуская посторонних, стояла «цепь» милиционеров. А по мостовой, затопляя и тротуары, шел густой поток празднично одетых демонстрантов с музыкой, песнями, а при остановках медленного движения – с танцами и незатейливыми играми. Жители Солянского (и взрослые!) участвовали пассивно, лежа на подоконниках, подложивши под себя подушки. Но это в праздники. В будни более десятка трамвайных маршрутов, грузовой и легковой транспорт почти круглые сутки, с небольшим ночным перерывом, до отказа наполняли замощенную булыжником улочку своими децибелами и выхлопами. Трамвайные вагоны с ходу  брали крутой поворот с неширокой Солянки на еще более узкий Солянский проезд. Металлический визг и скрежет зажатых рельсами колес  покрывал все. И оглушительно звонили вагоновожатые. По их инструкции так полагалось при крутом и опасном повороте.

На все это и  выходило окно нашей комнаты.

Поворот действительно был опасный. Прошло чуть ли не 70 лет, но помню, видел из окна, как на мостовой (тогда не говорили «на проезжей части») в крови лежал человек. Он молчал, но часто-часто дергал согнутой в колене ногой. Потом проезд заасфальтировали. Помню большие черные котлы с «варом» (из него, остывшего, можно было делать шарики) и рабочих, стоящих на обмотанном тряпкой колене с деревянными гладилками для асфальта в руках. Котлы за ночь не успевали остынуть и в них, рассказывали, ночевали беспризорники. Позже появились катки для укладки асфальта, но тротуары все равно асфальтировали вручную. Еще позже, за несколько лет до Войны, в углу дома напротив пробили проход для пешеходов и проезжую часть расширили за счет тротуара. Но ведь и транспорта прибавилось. Через несколько лет после Войны трамваи заменили троллейбусами, и маме с папой довелось немного пожить без скрежета и звона. Но по всем нормам жить там все равно было невозможно, и многочисленных жильцов со временем переселили в новые районы, а дом отдали под какие-то учреждения. Но никого из нас к тому времени на Солянском проезде уже не было.

Продолжение
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments