electrondo (electrondo) wrote,
electrondo
electrondo

Categories:

3.4 Глава третья. Добромысли

Добромысли

На лето после моего 4-го класса мы не поехали на Юг, и меня отправили в Добромысли – небольшое местечко в глухих белорусских лесах. Туда надо было ехать поездом и сойти на станции Лиозно, не доезжая немного до Витебска. Там уже ждал возчик с телегой. Через несколько часов (а на телеге без рессор это долго) по проселочной дороге отличными сосновыми лесами добирались до местечка. Сосновый бор с толстым мягким ковром из иголок, веселая речушка под песчаным обрывом – так я это и запомнил.

В местечке были две перпендикулярные улицы. На пересечении стояла пожарная каланча, магазинчик и что-то административное. Одна улица была еврейская, другая – белорусская. Недалеко от нашего дома на улице был колодец, за домами шли огороды с картошкой и, наверно, еще с чем-то. Корова была не у нас, а у соседей, но слово сепаратор узнал тогда – на нем сливки делали. По двору бегали куры, и их громко кормили. А в печи делалось топленое молоко с удивительно вкусной толстой пенкой. Удивительной потому, что обычная молочная пенка была детским моим кошмаром. И сейчас, в начале уже девятого десятка, с трудом переношу один только ее вид. Кроме обычной пищи, в этой печи пекли невероятно вкусное, под названием бисквит.

Какой был дом, сколько комнат – не помню. Но была там (запомнил!) небольшая комната, вроде чулана с дощатыми стенами и зачем-то поднимающейся крышей. Комната имела странное и, на мой взгляд, даже немного неприличное название – «сука». Дом, насколько сейчас понимаю, вела хозяйка – Эстер. Что делал по дому ее муж, Шмул (наверно, Самуил) не запомнил. Зато запомнил, что по утрам он долго молился, раскачиваясь. С тех времен помню: «Барух ата Адонай…» (Благословен ты, Господи…) Но, вероятно, он вполне участвовал в домашнем хозяйстве – к нему обращались с неотложными хозяйственными вопросами даже во время молитвы. И неверующие «дачники», жившие летом в доме, посмеивались – как ловко он отвечал жестами, не прерывая молитвы и раскачивания.

У них было семеро детей. Старшие получили высшее образование и жили в Ленинграде и других больших городах. Младшие – Рохеле, тогда, наверно, старшая школьница и Мейшке, примерно мой ровесник, жили с родителями. Мне кажется, что Рохеле смутно помню – круглолицая, веселая и какая-то очень милая. Хотя на меня, мелкоту, особого внимания, должно быть, не обращала. С Мейшке мы дружили, но про него помню только, что был худенький. Так же и у соседей старшие дети, как правило, кончали институты в больших городах. А летом со всей своей мелкотой приезжали из городов сюда как на дачу. Шмул, как я понимаю, был мамин, наверно, троюродный брат с материнской стороны. И первый раз я был в Добромыслях с мамой, когда мне было, наверно, года полтора. Рассказывали, что мама не хотела для меня еврейскую няню, чтобы у меня не появился акцент. Няней стала молоденькая белорусская девушка, которая очень скоро («влияние окружающей среды») стала меня урезонивать примерно так: «Электро-он, не будь таке-ей!». В этот второй раз меня отправили с Билой, тоже маминой троюродной.

На речку детей водили редко, детей пасли в лесу – там утонуть было негде. Туда и шли, обычно с утра, все приезжие со своими и местными родственными детьми, с подстилками и гамаками. Белорусы в лес ходили редко и одеты были совсем иначе, чем мы. Должно быть, не было городских родственников-дачников. Однажды в некотором отдалении от нас в лесу расположилось белорусское, явно не городское семейство с девочкой, возраста чуть постарше нашего. Она так же, как и мы, лежала на своей подстилочке, но в платье. А подол нечаянно или не очень нечаянно оказался выше пояса. Трусиков, насколько можно было понять, не было. Старался не смотреть, но, наверно, плохо старался, раз запомнил.

Летом 41-го, как обычно, многочисленная родня со всей своей малышней понаехала в Добромысли из Ленинграда (почему-то – больше всего), из Минска, Москвы, близкого Витебска и других городов. Приезжих было даже больше обычного – в воздухе пахло напряженностью и многие не решились уезжать куда-то далеко и ехать на Юг.
Мейшке кончил 9-й класс, был секретарем школьного комитета комсомола.
Так обычно делали – школьного лидера, отличника, в 9-м делали секретарем. В 8-м, мол, еще мал, в 10-м – надо в институт готовиться, а из 9-го – в самый раз. Рохеле вышла замуж за Хонона и они с годовалым сыном жили в Минске.

Убили всех. Спаслась чудом одна женщина, от которой Хонон все и узнал. После Войны Хонон (ушел сразу на фронт рядовым, вернулся капитаном) приехал в Минск. Узнал, что Рохеле с их сыном погибли сразу, и поехал в Добромысли. Узнать, что сталось с родными. Убили всех. Убивали довольно долго, весело и с выдумкой. Мейшке, то ли, как комсомольскому секретарю, то ли как отличнику, то ли просто так, отрезали все и закопали по шею в землю. Так и умер.
Вспомним Мейшке, моего ровесника, Рохеле с годовалым ребенком, Эстер, Шмула и всех, кто был в Добромыслях со всеми малышами. Запомним это слово: Добро-мысли.

А Хонона, должно быть, Бог хранил. Всю Войну прошел без царапины. Году в 48-м в Москву приехала, в качестве посла совсем новенького Израиля, госпожа Голда Меерсон. Будущая Голда Меир. На красной 10-шекелевой купюре, кто помнит, было изображено действительно знаменитое ее посещение Московской синагоги. Она была видным общественным деятелем левого толка, социалистка и почти коммунистка. У почти брата по идеологии, Иосифа Сталина, она попросила разрешить добровольцам, из прошедших Войну евреев-офицеров, поехать защищать окруженный врагами Израиль. Сталин почти сестре по идеологии – разрешил. Хонон записался сразу, как узнал об этом. Но личный счет к врагам евреев был тогда у очень многих. Хонон не успел попасть в тот список, который Голда Меерсон передала Сталину, говорят, лично. По списку Голды арестованы, говорят, были все, и почти все – расстреляны.

Село то, должно быть, и сейчас стоит. Война прошла мимо – в глухих тамошних лесах немцы никогда не были. Ни при наступлении, ни при отступлении. Опасались – очень уж глухие места. Все сделали соседи. С перпендикулярной улицы.

Несколько лет назад (было в газетах) тогдашний Премьер-министр Израиля, Шимон Перес, посетил Белоруссию. Я ничего хорошего не думаю об этом человеке – ни как о политике, ни как о личности. Но сейчас не об этом. По сентиментальным, должно быть, причинам Перес попросил свозить его в тот небольшой городок, где когда-то жили, в основном, евреи и где он родился около 80-ти лет назад и носил фамилию не то Перчевский, не то Перский. Привезли. Городка нет. Кое-где можно было различить густо заросшие чем-то обломки фундаментов. Зато – несколько изб маленькой белорусской деревушки. Перес растрогался: «Я здесь родился, жил ребенком…» И тут к нему подбежала пожилая женщина. По возрасту, она могла бы иметь какое-то отношение к тем, кто убивал в городке. Она упала перед Пересом на колени и с плачем стала целовать ему руки. Умоляла простить? Какое там! Умоляла богатого барина помочь в беспросветной ее нищете…

И когда слышу: «Как можно жить в Германии?! Я даже язык немецкий слышать не могу!» мне так и хочется спросить: «А белорусский можете? А украинский? А русский? А литовский? А польский? А английский? А французский?»

Продолжение
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 13 comments