electrondo (electrondo) wrote,
electrondo
electrondo

Categories:

3.1 Глава третья. Корни

Корни

В израильских школах, в классе 5-м или 6-м, есть годовое учебное задание: ученики составляют свое генеалогическое дерево. Ищут корни. Разбирают со всей родней старые документы. Записывают рассказы о своих прадедах, о странах исхода, о родных-участниках войн Израиля и т.д. Сейчас, говорят, в России тоже ищут воевавших дедушек. И даже дворянские, а то и купеческие корни. А тогда, в 20-30-е годы, прошлое могло сослужить плохую службу. Советские люди очень часто заполняли анкеты – обычные («Личный листок по учету кадров» на 4 страницы), а также большие и малые. При приеме на работу и во многих других случаях. И почти в самом начале анкет шли вопросы родителях и других родных, о родных жены (мужа) и т.д. – где были и что делали до 1917 года и потом. А в 30-е годы в анкетах появился дополнительный вопрос: подвергались ли родные и близкие репрессиям со стороны государственных органов.

Точно помню, что вопросы эти мне и, наверно, многим казались рутинными и никаких особых чувств не вызывали. Я-то и после 50-го года, когда арестовали Юнкину маму, все равно продолжал писать «нет». Если, мол, ничего не произойдет – никто и не узнает. А если «возьмут» – уж какая тут разница. Да и многие «постсоветские» люди так ко всему привыкли, что не находят в таких вопросах ничего особенного. Где-то в 70-х был ранней весной в Приэльбрусье, в Азау. Горные лыжи, солнце и т.д. Там на остановке подъемника на Старый Кругозор есть небольшой музей-памятник погибшим в Войну защитникам Перевала. Среди погибших – молоденькая медсестра. Под стеклом выставлены ее фотография и личные документы. Среди них – заявление о приеме в какое-то провинциальное медучилище. Круглым почерком семиклассницы старательно выведено, списанное, должно быть, с образца: «родные и близкие репрессиям со стороны государственных органов не подвергались». Так и жили. И в 70-х годах это никак не впечатлило тех, кому показал, когда осматривали музей. Ну, не подвергались, и что?

А в анкетах, по возможности, врали. Дедушка 37-х владел до Революции обувной фабричкой. Поэтому они, на вопрос анкеты о его социальном положении до 1917-го года (и такой вопрос был!), писали: «сапожник». И весело (хотя и негромко) подшучивали на эту тему. Я, во всяком случае, эти шутки слышал.

Врали и скрытничали потому, что «порочащие связи» (так тогда говорили) могли оказаться даже у 100%-ных коммунистов-пролетариев. Тем более, когда известнейшие люди страны внезапно, за одну ночь, оказывались «врагами народа» и какая-либо связь с ними – преступлением. А тут еще официальная мифологизация прошлого, и, хуже того, постоянные Орвеловские переделки этих мифов.
Кстати сказать, совсем недавно сообразил, что звание «враг народа» Сталин просто «слизнул» с присвоенного Марату официального звания «друг народа». Да что звание. Многие еще помнят изучение в «сети партийного просвещения» одних и тех же «шагов», «друзей» и «тактик». Так на тогдашнем около-партийном сленге именовались агрессивно-полемические дореволюционные книжки Ленина «Шаг вперед и два шага назад», «Что такое друзья народа и как они воюют против социал-демократов» и «Две тактики социал-демократии в социалистической революции». Эти три книжки, специально отобранные из много-много-томного собрания сочинений, вся страна ежегодно заново и заново, как христиане Евангелие, изучала с осовремененным толкованием и «привязкой к текущему моменту».

Из-за всего этого о реальном прошлом «предков» в семьях, насколько я знаю, обычно не говорили. А подрастающее поколение уже как-то этим и не интересовалось. Я, например, только в Израиле сообразил, что не просто ничего не знаю о маминой родне, но даже не знаю имени бабушки, маминой мамы. Да и имя дедушки не очень-то знаю – мама была Роза Ефремовна, а дядя – Семен Ефимович. Как теперь, в Израиле, понимаю, дедушку, должно быть, звали Эфраим. Мамины фотографии есть только с 24-х лет. Когда мамы уже не было, пытался расспрашивать приятельницу нашей семьи, которая тоже была родом из Дисны, из-за чего семьи и были знакомы. Но та в Дисне знала мамину семью мало. Только помнила, что они жили бедно (в отличие от ее семьи), а глава семьи был, кажется, меламед, учитель в хедере, где еврейские дети получали начальное образование. Но это не точно.

Когда, почему и при каких обстоятельствах мама уехала из Белоруссии, из Дисны? Как в 20-е годы оказалась на Украине, в Екатеринославле, а ее сестра в Харькове? Знаю только, что мама шила. Была, как тогда называлось, белошвейкой. Белошвейки шили белье, но не одежду, не считались портнихами. Откуда-то знаю (наверно, из какой-нибудь худлитры), что белошвейки часто жили в «обшиваемой» семье, пока не выполняли всю заказанную работу. Возможно, папа с мамой и познакомились, когда та работала в папиной семье. Но это тоже не точно. Может быть, непростые отношения мамы со свекровью и золовками здесь и были заложены.

А, может, совсем все было иначе. У мамы были две близкие подруги – Женя в Москве и Дуся в Витебске. Обе, как теперь понимаю, подругами мамы были еще до ее знакомства с папой. Может быть – в разное время и по разным, как теперь сказали бы, компаниям. У нас самая ранняя фотография Дуси есть только уже с мужем, а Жени – профессиональная фотография, как тогда делали, в овале. Жене там лет 18-19. Мамина самая ранняя фотография, повторю, любительская, когда ей было уже 24. Через несколько лет после того, как не стало и мамы и папы, в очередной раз просматривал старый семейный альбом. Задержался на профессиональных и любительских фотографиях вовсе незнакомых мне людей. Фотографии явно относились к самому началу 20-х годов прошлого века. Молодые люди были одеты «прилично» – в сюртуках, в галстуках-«бабочках», узких брюках, в шляпах «канотье», с тросточками и т.п. Подумал-подумал и решил при очередной поездке за город эти фотографии сжечь в костре. Со всем, разумеется, почтением. Так и сделал. И, буквально, через несколько дней – звонок от старенькой уже Жени. Не думал даже, что жива. Спрашивала, не остались ли у нас фотографии. По описанию – те самые, что сжег. И даже тут не догадался съездить, порасспрашивать Женю о маме. Сейчас даже понять трудно.

А ведь может быть, совсем другой нарисовался бы образ маминой жизни до папы и вообще мамин образ. Стало бы яснее, почему моими колыбельными была залихватская «лишь о тебе мои мечты и лярим-дарим будешь ты» или «Три красавицы небес шли по улицам Мадрита//Донна Клара, Долорес и тарам-татам Пепита». К стати сказать, уже совсем взрослым я случайно узнал полный текст опереточной арии. Но мама все равно пела привычное «лярим-дарим».

Если бы поговорил с Женей, стало бы, наверно, понятно, откуда взялось в нашем доме: «Тесно и шумно в доме Шнеерсона! Эс туцех эйфим (идиш: «творится такое») прамо дым идет. Женят сына Соломона, который служит в Губтрамот». И дальше: «Невеста же курьерша Финотдела. С утра разодета в пух и прах. Фату йзмешков она надела и деревьяшки на ногах». С отчаянным хоровым-плясовым припевом: «Хабт ди зеклах, шлепт ди бульбес// Хабт ди зеклах, шлепт ди бульбес» и т.д. Что в переводе с идиш означает: «Хватайте мешки, тащите картошку, Хватайте мешки, тащите картошку». Бардов в нашем понимании тогда не было, молодежь, практически, не знала ни Северянина, что выпевал свои стихи на мелодии Масснэ, ни «белогвардейских» Вертинского и Лещенко. В самом ходу были весело-иронично-сатиричные ансамбли «синеблузников».

Оттуда же была и песня-представление, должно быть, для солиста и хора: «В Харькове (это была столица Украины) я долго жил, в Губсовнархоз там поступил» И хор туземцев, для кого велся рассказ: «Какой Губсовнархоз, что за Губсовнархоз, скажи же нам, что это такое? Такой плантация для абрикос или что-нибудь совсем другое? Скажи же, зуг зе мир (идиш: скажи это мне) что это такое, скажи же нам, что за Губсовнархоз»! И неторопливый ответ солиста: «Ай, дураки, ведь это учрежденье и просто наслажденье…» ну, и т.д. Эпопея довольно длинная. Помню там, в какой-то связи сообщается про мороз. И сразу: «Какой-такой мороз, что за такой мороз, скажи же нам, что это такое? Такой плантация для абрикос или что-нибудь совсем другое? Скажи же, зуг зе мир, что это такое, скажи же нам, что за такой мороз»! И ответ: «Ай, дураки, ведь это же погода, такое время года бывает там – зима. Снег там выпадает, белый он, как вата, а потом он тает, и опять вода». Потом, кажется, в свою очередь выясняют, что такое снег и многое, многое другое. И все это мама пела-изображала мне и себе. Рассказать не могу, как было смешно и весело. С отсветом, наверно, маминой девченочной молодости. Недаром запомнил.

Глядящего из сегодня, может удивить еврейский колорит и прямые идишские вставки. Тогда никто не удивлялся. В горячем бульоне, из какого в те годы варилась «советская интеллигенция», процент молодых евреев очень был высок. Не буду касаться известной проблемы «Евреи в России» – слишком мало знаю, да и не моя это тема. Но не могу не добавить – через один-два десятка лет в расстрельных списках процент этот был высок тоже.

И еще одна, уж совсем сегодняшняя, мысль – а не были ли эти туземцы жителями вполне определенной и очень мне сейчас знакомой страны? Но у мамы даже мыслей о таких мыслях точно не было. Были бы – не пела.

А еще помню очень уж опереточную: «Ах, у меня на сердце стужа, больше всего боюсь я мужа. Кротости нет в нем голубиной, спросит он – что за бамбино –бамбино… Но я отвечу не робея, дамам нельзя без чичис-бея, бродят по улицам фашисты, к дамам они пристают ла, лала, лаллала ла…» И тут же и сам Бамбино: «Вы, синьора мне приятней самой высокой голубятни…» и т.д. Я сейчас уже, увы, не слышу в ушах маминого голоса, но точно помню – веселый. Иронично-веселый – подшучивала и над текстом и над собой. Это и были мои колыбельные.

Папа больше пел «Песню о Фульском короле». Мама очень по этому поводу смеялась, папа запирал ее за это в шкаф, мама еще пуще хохотала оттуда. Но это только по рассказам. Сам не помню, было, наверно, еще до моего рождения.

Папа в те годы «приличные» наряды, полагаю, отвергал решительно. Представить папу с тросточкой или в сюртуке с платочком в кармане – не могу никак. Так же как распевающим «Хабт ди зеклах, шлепт ди бульбес» или что-то в этом роде. Так что и знакомство, и ухаживание может быть, было совсем другим, чем я представлял себе. Не исключено, что дозамужественных фотографий не было не только по политическим соображениям. Но я теперь никогда ничего не узнаю.

Продолжение
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment