?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Обычная жизнь

К террору привыкали. Как говорится, нормально жили в сложившихся реальных условиях. Помню, мама вдруг поступила на курсы машинописи. Теперь понимаю, было это для того, чтобы «в случае чего» можно было бы как-то прокормиться, выжить. Но посреди курса у мамы обострилась сердечная ее болезнь. Слегла мама всерьез и надолго. Тем и кончилось.

Как это ни дико звучит сейчас, вполне обычные, нормальные, хорошие люди иной раз бывали чуть ли не благодарны террору. Как бывают благодарны морю, когда после бури выносит на берег полезные вещи с потопленных кораблей. Никто ведь и не думает о тех, кто на этих кораблях был. Так, должно быть, было и у многих немцев в Холокост.

За какое-то время до «Звонка из Того Дома», у папы был конфликт на работе. Проектировали новую Московскую Окружную дорогу. Был относительно простой и дешевый вариант – использовать большую часть существовавших путей и уже существовавшие мосты и путепроводы. Один мост, через Москва реку, был там, где сейчас стадион в Лужниках. Но папа считал, что такая дорога, ввязанная в действующий Московский железнодорожный узел, не сможет иметь большую пропускную способность. И, главное, не сможет в будущем сколько-нибудь существенно развиваться. А грузопотоки страны растут. И идут они, в основном, именно через Московский узел. Т.е. грузопотоки пойдут, например, с восточных дорог на западные, южные или северные и обратно, как раз по Окружной. Больше того, Москва обещала стремительно расти. Окружная окажется в теле города, станет серьезно мешать городу, а город – ей. Строго говоря, это была обычная задача сравнения вариантов, когда один хуже, но дешевле, а другой дороже, но лучше. Да еще с учетом «фактора времени». Думаю, тогда уже умели, так или иначе, считать такие задачи. Но тут дело перешло на личности. Непосредственный начальник, Семенов (не знаю имени и отчества), был за дешевый вариант. Может быть, именно он его и предложил. Папа отступать не хотел – истина дороже. Бои были хорошего накала. Откуда-то из глубин памяти всплывает папин рассказ, как после беседы с группой высокого министерского начальства, один из них позвонил, насколько помню, «на самый верх». Все, мол, решено, а Добрускин никак не успокоится и настаивает. Этот «верх» был все-таки не сам Каганович, а его зам. Откуда-то даже фамилия всплывает – всесильный тогда Гоциридзе. Но могу и ошибиться. Тот по телефону сказал, что он решил окончательно, а Добрускину передайте, чтобы шел туда-то и туда-то. Папе, естественно, тут же при всех и передали. И папа немедленно попросил передать в ответ, чтобы тот сам шел и т.д. Думаю, папа до того вряд ли когда-нибудь и произносил такие слова. Передавать, разумеется, никто не решился даже намеком, и историю замяли. Папу немного поддерживал, помнится, начальник Союзтранспроекта Левин. Но, как нередко бывает, высокое и удаленное начальство не очень-то защищает от близкого, непосредственного.
Такое было и у меня, когда я сражался за свою «Общесоюзную отраслевую методику оценки эффективности». Здесь тоже перешло на личности. Точнее – с личностей началось. Мое непосредственное начальство воевало не против «Методики» (в этом они, люди случайные, не разбирались), а исходно против меня лично. На работу, заведование Отделом экономики, меня пригласил директор организации, мой близкий приятель Володя (Владлен) Кривошеев – делать совместно великие дела. Потом ему пришлось уйти в другую организацию, а новый директор имел задачу «бороться с Кривошеевщиной» и «улучшить кадровый состав организации», что на тогдашнем жаргоне, означало – повыгонять евреев. Их, по мнению высокого кадрового начальства, за время правления Кривошеева в организации стало слишком много. Вот я и оказался на пересечении этих двух линий, и дело начало кончаться для меня очень даже скверно. Помогло почти что чудо. Неожиданно и чудесно победило действительно правое дело.
У папы сперва было не так. Короче – папе пришлось уйти. Не сразу, был еще неиспользованный отпуск. Но тем не менее. И мы, напоследок, весело (так я видел) поехали на Юг. Где-то под конец отпуска, папа получил от своего друга-сослуживца, если правильно помню, Аронова, хитроумно и тонко шифрованную телеграмму: «Семенов зитцт» (от немецкого sitzen или идишского setzen – сидеть). Папа помчался в Москву. Здесь об увольнении уже и речи не было. Проект, за который папа сражался, приняли. Окружную дорогу построили вне тогдашней Москвы, она и сейчас работает. Истина восторжествовала.
А о несчастном Семенове, чью судьбу теперь вполне можно себе представить, никто и не вспоминал. Во всяком случае – вслух. Вспомним и Семенова.

У этой истории – неожиданное продолжение. Очень много лет спустя, уже после Челябинска, одно время работал старшим прорабом (производителем работ), на строительстве многокорпусного дома (от девяти, до, помнится. 14-ти этажей) на Фрунзенской набережной. После того, как на моем и двух, кажется, соседних корпусах сделали стены подвала, надо было засыпать пазухи песком. А тут рядом стали строить Стадион в Лужниках. Будущему стадиону мешали пути старой Окружной, мешал и мост, который когда-то хотели использовать для дешевого варианта. Пути убрали, мост снесли и пригнали экскаваторы разбирать насыпь к нему. А она была из чистейшего песка – строили ведь до Великой Октябрьской. Я этот песок и забрал на нашу стройку. Даром. Экономия была огромная. Премию мне, уж не помню почему, не заплатили, но папа веселился.

Помню и еще. Из песни, как говорится, не выкинешь. Наверно, в начале 30-х Москву «очищали от чуждого элемента». В срочном порядке выселяли уцелевших бывших офицеров, чиновников, купцов, членов их семей и вообще, как тогда говорили, «бывших». Много позже, читая благостный конец трилогии «Хождение по мукам» Толстого (А.Н.), я всегда думал о горестном конце, который, в действительности, вполне скоро ожидал всех четверых. Так вот, выселяемые очень срочно и, естественно, по дешевке распродавали, что могли. Москва велика и где-то были действительно богатые квартиры. При свободных деньгах, хорошей хватке и соответствующем настрое можно было, должно быть, недурно поживиться. Ничего этого у мамы с папой, естественно, не было. Однако, когда маме кто-то сказал, что совсем рядом у бывшего городового можно купить стулья, мама, думаю, не выдержала. Дома у нас были не очень исправные три, так называемые венские стула, оставшиеся, надо думать, еще от «номеров». И табуретка. А просто купить («достать») в магазине было тогда нельзя ничего. Родители, во всяком случае, не могли. И мама решилась. Взявши (для смелости?) с собой меня. Это странно, но я действительно помню какую-то небольшую комнату (наверно, часть квартиры), плачущую женщину (она все повторяла: «не надо было людей арестовывать») и большого мужчину с усами (кажется, седыми), который бубнил в ответ: «да никого я не арестовывал». Я был убежденный октябренок (была такая до-пионерская организация) и никакой симпатии бывший городовой вызвать у меня не мог. Но огромную неловкость, которая прямо-таки висела в воздухе, чувствовал всей кожей и, как оказалось, – запомнил. Там и купили стулья. Они были темного дерева с прямой спинкой и обитыми тонкой кожей серединками сидений и спинок. Кожа была прибита мебельными гвоздиками с «золотыми» шляпками. Стулья были, очевидно, очень хорошего качества – сделанные до Великой Октябрьской, они пережили и маму и папу. Стулья мама очень любила. Они были из какой-то другой жизни и, как я теперь понимаю, хоть немного смягчали нищую некрасивость нашей комнаты. Я до Войны ничего этого не замечал, папе было более-менее безразлично, а мама эту некрасивость чувствовала очень. Но, как правило, мало что могла сделать. Тем более, что мама всю жизнь фактически жила по принципу «лучше никак, чем кое-как». «Никак» – протест против обстоятельств. Надежда, что когда-нибудь что-то будет. Хорошее и настоящее. «Кое-как» – капитуляция перед обстоятельствами. Никакой надежды. Так, мол, все всегда и будет. Я полностью унаследовал прекрасно-шикарный этот принцип. И уже накопил немалый опыт, как из-за него годами так и живешь в «никаке». Но – с надеждой.
И еще про стулья. Однажды, когда папа был в командировке, было у меня воспаление среднего уха. Болел тяжело. Молодой врач из НКПС-овской нашей поликлиники сделал так называемый прокол, но ребенку (т.е. мне) с каждым днем становилось все хуже. Тогда врач привел профессора, своего учителя, и тот, как мама считала, спас ребенка. И мама говорила: «я бы ему даже стулья отдала». А когда папа остался один, он говорил, что конец своего пути видит в образе этих стульев, стоящих на чердаке кверху ножками.
Но было не так. Когда папы не стало, я всю мебель, которая к тому времени все-таки была немного лучше довоенной, вместе с теми самыми стульями отвез Павлу Михайловичу в его домик в Подмосковье.
А через пару лет после этого, в домике был пожар, и все сгорело дотла. Так в пламени, достойно, закончила существование вся мебель нашего дома. Диван, где мама умерла. Стол, куда положили маму, и, через семь с небольшим лет, папу. И любимые мамины стулья.

Мама любила и умела видеть красивое. Папа – интересное, а мама – красивое. Внешне и внутренне. Причем, не броское, а скромно и достойно красивое. Людей, вещи, пейзажи, ситуации.
Как-то в витрине мехового магазина на Кузнецком мама, тогда совсем молоденькая провинциалочка, показала папе, какой мех хотела бы – не вот эти, дорогие, а вон тот, такой серенький, скромный, но приятный. Оказалось – шиншилла. И сейчас очень дорогой, а тогда – просто драгоценнейший мех. Папа много лет вспоминал эту историю (оттого я и знаю), весело подтрунивая, но и, как теперь понимаю, с некоторой гордостью. Вот так мама увидела в супнице кузнецовского фарфора и свою вазу. С роскошными заворотами, напоминающими (мне) чуть ли не картуши Растрелли в Зимнем. И, одновременно, с очень изящным тонким рисунком сереньких веточек. Устоять мама не могла. Точно не помню, но, должно быть, ваза пришла в наш дом вместе со стульями из дома бывшего городового. Мы никогда не узнаем степень его вины, да и была ли она. Но судьба его и его заплаканной жены, скорее всего, была ужасна. Даже если и не посадили вскоре, что вполне могло быть. Вспомним и их.

А ваза – ваза стала для мамы, как теперь хорошо вижу, праздничным пятном в нашей серой (отнюдь не по шиншилловому) обстановке. Она стояла на самом видном месте, на буфете, в том самом «красном углу», на белой, вышитой «ришелье» скатерке. Для меня наша ваза навсегда связана с мамой, с трудной ее жизнью и великим ее умением находить и видеть красоту. Несмотря ни на что.

Продолжение

Comments

( 2 comments — Leave a comment )
mi_ze
Aug. 11th, 2012 06:12 pm (UTC)
НАКОНЕЦ-ТО ПРОДОЛЖЕНИЕ! Как прекрасно Вы пишете!
electrondo
Aug. 12th, 2012 04:59 pm (UTC)
Спасибо, там еще много
( 2 comments — Leave a comment )

Profile

я
electrondo
electrondo

Latest Month

March 2013
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31      

Page Summary

Powered by LiveJournal.com
Designed by yoksel