?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Папа, мама и страх

«У вас родители были физики?» – слышал я многое множество раз. Нет. Не были. Мой папа, Виктор Яковлевич Добрускин родился 10 июня 1902 года в Екатеринославле (Днепропетровске), умер 21 января 1962 года в Москве. Неполных 60-ти лет. Окончил МИИТ, Московский институт инженеров транспорта. И всю жизнь был связан с проектированием и строительством железных дорог. К этому надеюсь еще не раз возвращаться. Мама, Роза Ефремовна Добрускина, урожденная Тагер (откуда-то всплывает имя Розалия, но подтверждения пока не нашел), родилась 23 мая 1900 года в городе Дисна (Западная Белоруссия), умерла 6 апреля 1954 года в Москве. Неполных 55-ти лет. Училась на сестринских курсах. Потом они стали медучилищами. На курсах и обнаружился у мамы очень тяжелый порок сердца – какая-то особенная недостаточность митрального клапана, если я что-то не путаю. Плюс ревмокардит. На практическом занятии через стетоскоп слушали друг у дружки сердце. У одной стучало совсем не так, как преподаватель рассказывал. Тот сказал «не может этого быть» и проверил. Так и узнали. При сегодняшней медицине в Израиле (в других местах не знаю) просто залезают в сердце и ставят новый искусственный клапан. Даже без полостной операции. Просто. А тогда это была неизлечимая и смертельно опасная болезнь. Врачи настоятельно рекомендовали прервать беременность. Мне даже сейчас становится как-то не по себе – а я бы где был? Родами мама подорвала сердце, как оказалось, окончательно. Образование не закончила и в графе «профессия» писала – домохозяйка. А, выходя сколько-нибудь надолго из дому, всегда (всегда!) надевала лучшее белье. Чтобы «в случае чего» не получилось «как-то неудобно».

Сейчас хорошо вижу, что болезнь и «необразованность» были главными фундаментами маминых, как теперь говорят, комплексов. Тем более, что болезни сердца, даже тяжелые, обычно мало проявляются внешне. Когда, конечно, нет приступа. И мама жила в постоянной неловкости – здоровая на вид женщина, а не делает того-то и того-то. И остро переживала возможное, как ей казалось, осуждение окружающих. Впрочем, осуждение бывало, наверно, и реальное. Вот эта неловкость и прошла через всю жизнь.
Умерла мама дома. Успела приехать врач из Центральной поликлиники МПС (Министерства путей сообщения), к которой мы были «прикреплены» по старой памяти. Но тогдашняя медицина, даже хорошая, уже ничего не могла сделать. Когда, как мне потом объяснили, начала «раскручиваться» легочная эмболия, мама сказала: «доктор, вот тут что-то стало больно». И от неловкости, что позволила себе пожаловаться, пошутила нарочитым канцеляритом: «это я не в порядке жалобы, а в порядке информации». Это и были последние мамины слова.

Но был у маминых комплексов и еще один мощный фундамент. Мама родилась в городке Дисна, в Белоруссии. После шикарного марша Тухачевского «Даешь Варшаву!», польского «чуда на Висле» и разгрома Красной армии, большая часть Белоруссии по договору отошла к Польше. Отошла и Дисна. Получилось, что мама и родилась за границей и родственников имеет заграничных. По тем временам, советский человек обязательно заполнял анкеты при приеме на работу и еще при десятке разных поводов. А в любой анкете всегда был вопрос: «есть ли родственники за границей». И иметь их, по тем временам, было небезопасно и, уж во всяком случае, очень нежелательно.

Отвечая на этот вопрос анкеты, мы все писали «нет». Я – потому, что ни сном, ни духом тогда об этом не ведал, папа – потому, что никогда в жизни их не видел, а мама – зажмурившись. Мама не работала «по найму» и анкет, должно быть, почти и не заполняла. Но жила с чувством, что из-за нее под ударом папа и даже я. Кто знает, была ли мама права, но что жила она с этим – точно. Сейчас не все можно понять о том времени. Об эпохе настолько постоянного страха, что его, вроде, и не замечали. Как почти не замечали мы трамвайного скрежета и звона за окнами. Чем, кстати, немало удивляли наших гостей. Не замечали, но страх всегда был где-то внутри. Когда я узнал, что такое частотный словарь, то шутил, что в мамином частотном словаре на первом месте было слово «шш». Хороши шуточки.

Страх не был какой-то инстинктивный и безотчетный. Родители, конечно, не знали тогда истинного размера системы. Не знали, например, что «10 лет без права переписки» это страшный эвфемизм расстрела. Не знали положения в лагерях и т.п. Но характер системы себе представляли. И не только потому, что арестовывали знакомых или знакомых их знакомых. У папы был ясный аналитический ум, он умел не только смотреть, но и видеть. Информации у него было не больше, чем у других, но видел он больше. И додумывал до конца.

Запомнилось (правда, помню) яркое декабрьское утро 34-го года. Был выходной и мы, весело переговариваясь, нежились по постелям. У нас дома вообще любили и умели поговорить. Про случай, новость, книгу, спектакль – да мало ли. Однажды в такой обстановке папа (был же гимназистом!) продекламировал речь Цицерона против Катилины: «Доколе Катилина» и т.д. На латыни, разумеется. Родители ценили и понимали юмор и в хорошую минуту по малейшему поводу острили напропалую. И, наверно, на неплохом уровне – дешевые «плоские» шуточки остро не люблю до сих пор.
В то утро я за чем-то подошел к окну и вдруг увидел вывешенные траурные флаги. Людей, по которым мог быть государственный траур, тогда было совсем немного, знали всех. Кто?! Папа вскочил и сразу включил «тарелку» – черного цвета бумажный репродуктор, висевший тогда во всех, наверно, советских домах.
«Злодейское убийство товарища Сергея Мироновича Кирова…». Я зрительно помню, где в комнате был я, где у репродуктора стоял папа. «Это Рейхстаг» – только и сказал папа. Никаких иллюзий у него не было.

Прошло столько времени, столько событий, что сейчас стоит напомнить, что там было с Рейхстагом. А была организованная гитлеровцами провокация – поджог Рейхстага и попытка обвинить в этом коммунистов, чтобы начать против них массовые репрессии. Был большой судебный процесс. Обвинителем был, кажется, Геринг, а главным обвиняемым – болгарский коммунист Димитров. Но суд был открытый, процесс получил мировую огласку. Димитров отлично защищался, и суду пришлось освободить Димитрова «за недостатком улик». Нацисты сравнительно спокойно приняли это, рассчитывая, вероятно, потом административно арестовать Димитрова. И уже вдали от ненужных глаз выбить из него все, что угодно. Но получилось иначе. Освободившийся из-под стражи Димитров быстро сел в совершенно случайно оказавшийся рядом советский самолет, тот сразу взлетел и перелетел в Советский Союз без промежуточных посадок, что по тем временам было не так уж и тривиально. Димитров до конца дней прожил во всеобщем почете и уважении. Сталин из его дела сделал нужные выводы и не допускал ошибок, которые сделали нацисты. Димитрову пришлось уже в Советском Союзе наблюдать вблизи массовое уничтожение коммунистов, начавшееся после убийства Кирова. Это папа и имел в виду.

Не помню, с какого возраста стал папа обсуждать со мной политические проблемы. Разумеется, в мамино отсутствие. Не знаю, хотел ли он подготовить меня к жизни в «королевстве кривых зеркал» или просто не мог все держать в себе. А кроме меня поделиться без риска для жизни было не с кем. Во всяком случае, в знаменитой речи Хрущева на ХХ Съезде, для меня, кроме некоторых деталей, особенно нового не было.
Иногда папа ошибался. Например, года за три до смерти Сталина, говорил мне, что лучше бы тот жил подольше, потому что после его смерти начнется такая драка между наследниками, что не исключена и иностранная интервенция. Он тогда все-таки даже и помыслить не мог о готовящейся новой, послевоенной «чистке», о «Деле врачей» и о депортации евреев. Как, кстати сказать, не мог помыслить и о том, что иностранная интервенция, какая была в послевоенной Германии и даже в Японии, кто знает, могла бы, в конечном счете, оказаться не таким уж и злом.


Продолжение

Comments

( 6 comments — Leave a comment )
yulen_ka
Jul. 10th, 2012 04:34 pm (UTC)
Недаром говорят, что средневековье это середина каждого века.
Два монстра - СССР и Германия практически одновременно...
У моих папы и дедушки тоже не было иллюзий, и я хорошо запомнила радость в доме в день смерти Сталина. А мама жутко боялась Маленкова, почему-то ей казалось, что он страшнее Сталина.
cema
Jul. 10th, 2012 05:09 pm (UTC)
Это Станислав Ежи Лец: "в каждом веке свое Средневековье".
electrondo
Jul. 25th, 2012 12:35 pm (UTC)
Зато жена у него (Голубцова) была директором Энергетического (МЭИ), брала на работу уж совсем еврейских евреев и много хорошего делала в институте. И средства для института добывала немереные. В смысле "Гиммлер любил канареек". А страшнее Сталина не было ничего.
yulen_ka
Jul. 25th, 2012 05:35 pm (UTC)
Да, я слышала про жену Маленкова. И разумеется, страшнее Сталина, не было никого...
cema
Jul. 10th, 2012 05:10 pm (UTC)
Рейхстаг и вправду поджег бывший коммунист. Не провокация. Другое дело, что партию коммунистическую обвинили (в поджоге) зря; но и нацистскую (в провокации) тоже.
electrondo
Jul. 25th, 2012 12:39 pm (UTC)
Но Сталин хорошо учел все промахи законопослушных гестаповцев
( 6 comments — Leave a comment )

Profile

я
electrondo
electrondo

Latest Month

March 2013
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31      
Powered by LiveJournal.com
Designed by yoksel