electrondo (electrondo) wrote,
electrondo
electrondo

Categories:

12. Глава первая, Шимен, Белка, Хонон

Шимен

Жили у нас и после Войны. Кто позабыл, про наши жилищно-бытовые – еще раз перечитайте начало. Но почему-то жили у нас.

Какое-то время жил Шимен, очень дальний мамин родственник по ее материнской линии. Изможденный, очень плохо (даже для того времени) одетый и очень еврейского вида. В родной Белоруссии у него не осталось никого и ничего. И после демобилизации он пробирался к дальним родственникам в Среднюю Азию. Каждое утро он ремешками закреплял на себе Тфилн и долго молился, раскачиваясь. Потом шел в синагогу, благо она была у нас за углом.

По полной хилости здоровья, его взяли не в армию, а в трудармию, стройбаты или что-то в этом роде. Он был, наверно, единственный еврей на весь батальон, а то и полк. И каждое утро долго молился, раскачиваясь. Да еще ремешками закреплял на себе Тфилн. Можно только догадываться, что с ним там делали в этом батальоне. Но каждое утро он ремешками закреплял на себе Тфилн и долго молился, раскачиваясь. Отстали, когда ясно стало, что с заморенным этим сутулым немолодым человеком сделать нельзя ничего – пока в нем теплится жизнь, он каждое утро будет молиться, раскачиваясь. Да еще и кашрут как-то пытался соблюдать при мизерном и без того стройбатовском пайке. Помню, что все это почему-то вызывало тогда скорее жалость, чем уважение. Но ему и не было нужно наше уважение. Папу, со всем его ученым инженерством, он презирал, маму – жалел, а меня, молодого балбеса, который даже идиш не знает, – в упор не видел.

Потом он много лет жил в каком-то среднеазиатском городе, работал, кажется, бухгалтером. Но дорога туда от Москвы досталась ему тяжело. Поезд в те времена шел туда суток 7-9 и все это время он промучился, не раздеваясь, на жесткой, ничем не покрытой вагонной полке. Постель с матрасом, простынями и одеялом он взять отказался. Постель стоила рубль. И такие деньги у него, конечно были. Но он понял так, что рубль не за все, а за каждый день – и отказался. Я помню свое первое время в Израиле. Ни в чем ничего не понимаешь. Не знаешь ни здешних правил, ни своих прав. Не понимаешь, на что может хватить денег, не понимаешь их связь с ценами. И знаешь только, что денег у тебя до удивления мало и больше взять совсем-совсем неоткуда. У меня не скоро прошел «страх шекеля», боязнь истратить шекель. И теперь я хорошо могу понять Шимена. Вспомним еще одну исковерканную Войной жизнь. Вспомним Шимена.

Белка

Жила у нас Белка, очень хорошенькая, смешливая и вообще очень славная девушка лет 17-ти. Ее мама была давней подругой моей мамы. Очень близкой. Мы к ним до Войны даже, помню, ездили в Витебск. Эвакуировались они в Ош, киргизский город. И вот, собравши, наверно, все силы, прислали девочку в Москву – поступить в институт, вырвать ее из той жизни, что могла ожидать в Оше. Но – не получилось. Пожила, пожила и уехала обратно. И прожила потом действительно трудную жизнь.

Приезжала через много лет к нам с Юнкой – веселая, умница, еще красивая, хоть и сильно располневшая. С двумя очень славными детьми от мужа, с которым развелась из-за его пьянства, ну и т.д.

А ведь могло получиться. В Оше Белка, должно быть, пользовалась немалым успехом: Из хорошей семьи, умна, остроумна, музыкальна, просто красива, наконец. Наши мамы счастливы были бы, если бы их дети соединились. Может быть, даже когда-то давным-давно обсуждали это. Может быть, Белка по-девчоночьи рассчитывала с меня и начать покорение Москвы. Я же, несмотря на глупый возраст, соответствующую озабоченность и Керубиночный настрой все-таки, наверно, понял, что хоть и очень мила и очень для меня доступна (за этим, возможно, и приехала), но ни на что серьезное, ни я, ни все мы никак не готовы. А несерьезно здесь уж точно нельзя. С институтом она, можно понять, надеялась, что получится само, и готовилась не очень.

Мы с Юнкой потом обдумывали эту историю, обсуждали со Светкой. Дело было не только в том, что не готова она была поступить в Московский институт даже при слабых послевоенных конкурсах. Она в новую жизнь была не готова входить. Она (как и я в ее годы и, увы, много позже тоже) совсем как Иосиф Прекрасный, была уверена, что люди могут, а то и должны, любить ее больше самих себя. Иосиф, как известно, дорого заплатил за ошибочную эту установку. Немало заплатил и я. А Белка уехала обратно в Ош. Ей, как и мне бы на ее месте, и в голову не пришло попытаться стать необходимой в семье, куда хотела войти. И ведь немного надо было, как теперь вижу. Отобрать у мамы непосильное ее медленное хождение по магазинам и быстро оббегать 2-3 магазина. Хотя бы «косметически» пару раз убрать комнату. Быстро разобраться, где, в основном, что лежит, да так, чтобы все вскоре знали – всегда есть, кто поможет найти, что нужно. Немного помогать готовить, весело и быстро накрывать на стол, ну, и т.п. А уж если погладить папе рубашку или просто с искренним интересом его слушать! Но, повторю, ничего такого ей (как и мне бы) и в голову не пришло. Да и не умела она этого, обучена не была. Как не был обучен и не умел я. Она приехала ребенком – любимым, балованным, немного капризным. И мои мама с папой поняли, что еще одного ребенка им не потянуть.

Белки давно уже нет в живых. Добрая ей наша память.

Хонон

Много жил у нас, а потом, с нашей подачи, в Лианозово, у Билы с Изей, Хонон. Хонон Абрамович Свайнштейн. Муж дочери дальних маминых родных из Белоруссии. Провоевал всю Войну, оставив молоденькую жену с едва годовалым сыном в Минске. Жена с ребенком в Минске и погибли. А Хонон стал близким нашей семье человеком. Уж он-то сразу становился незаменимым. Он не старался. Он просто умел видеть, как можно помочь другому. А увидевши – сразу и как-то ненавязчиво делал, что мог. Вот и все.

Продолжение
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments