?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Мы и другие, продолжение

Жилыми в доме были два верхних этажа. В нижний этаж уже на моей памяти въехала небольшая фабричка, делавшая предмет моего изумления и восторга – бумажные стаканчики. На самом углу в Войну открылся продовольственный магазин. К нему «прикреплялись», в основном, инвалиды и ассортимент продуктов был чуть получше. Еще долго после Войны магазин так и звали: «инвалидный», но уже мало кто знал – почему. Сейчас там аптека. Другое крыло дома выходило на Спасоглинищевский переулок, известный потом как улица Архипова, где Большая московская синагога. Ни я, ни родители в ней до Войны, насколько я знаю, ни разу не были. Родители, наверно, не были и после. У синагоги иногда стояли нищие. Они почему-то вызывали неприятное смущение.  Нищие неевреи такого не вызывали. Хотя, точно помню, о своем еврействе до Войны никогда не задумывался.

На этажи шла довольно широкая лестница, полого-удобная с литыми или коваными узорными балясинами перил и хорошо сохранившимися деревянными поручнями. Ступени были заметно истерты, но еще вполне пригодные. Кое-где на них сохранились медные шарики – когда-то, должно быть, крепились медные прутья для поддержки ковра. В коридоре вдоль Солянского проезда комнаты были с обеих сторон и коридор был темный. В коридоре вдоль Спасоглинищевского комнаты были только с одной стороны, а с другой были окна во двор.

В общении соседей номера комнат часто заменяли фамилии, а то и имена. «Вчера  26-я сказала», «вон 32-й муж пошел» или «Вова 27-й». Мы жили в комнате № 24 и я звался «24-й Электрон» вовсе не из-за обилия в доме людей с таким именем. И никого не удивляла надпись на стене: «Любка 38-я – кобыла». А вот нумерованных «Маша + Петя = любовь» – не припомню. Может быть, все дети были примерно одного возраста, к Войне до любви не доросли, а потом уже не до того было.

Еще в коридоре было несколько сундуков. Один помню точно – напротив нашей комнаты. 28-е, муж и жена Молчановы, спокойные и славные люди, после получки обычно немножко выпивали и, потом, сидели, обнявшись, на своем сундуке и тихонечко пели. Так у них в деревне, наверно и было принято – не в и’збе, а на’людях. И никому не мешало, что, чуть ли не задевая их, по коридору сновали люди в уборную, к крану и по прочим житейским делам. 28-й муж, Молчанов, имени не запомнил, погиб в Войну, оставив жену Дусю, мальчика и девочку. Мальчик (явно по моим следам, как и еще один или два в нашем доме) окончил Строительный институт. Про девочку – не знаю.

Так же  после выпивки с получки тянуло на’люди  и 32-го мужа. Обычно тихий и ласковый (ко мне), выпив, становился буен, с криками и угрозами шатался (буквально) по коридору. Я его в такое время очень боялся, хотя, думаю, меня бы не тронул. А может, и никого – драк в коридоре не помню. Как-то в таком состоянии он пошел в уборную, а при выходе забыл откинуть запирающий дверь крючок. Заперли!!! Он жутко орал и яростно рвал дверь. На беду я оказался в соседней кабинке. Мне надо было выходить, а рядом 32-й муж в любой момент мог вырваться из плена. Чем кончилось, уже не помню, но ужас ситуации чувствую и сейчас. В Войну 32-й муж погиб.

У лестничной площадки второго этажа стояла застекленная телефонная будка. Когда телефон звонил, проходивший мимо брал трубку и громко звал. По номеру комнаты, естественно. «Двадцать четвертых к телефону!»

Личный телефон, в комнату, нам поставили за несколько лет до Войны и сравнительно скоро после – восстановили. По тем временам это была большая редкость, большая роскошь и очень большая папина радость в жизни. Да и для всех нас это был как бы прорыв в совсем другой мир, к совсем другим жизненным возможностям.

Особых очередей к телефонной будочке в довоенные времена не помню и до того, как у нас появился свой телефон. Большинству,  должно быть, звонить было некуда, их знакомые телефонов не имели, да и привычки такой не было. Кроме нас, подолгу занимали телефон только 12-е, и 5-е со второго этажа и 37-е с нашего. И я видел, что эти люди как-то похожи на нас – по виду, по разговору, даже по одежде. Тоже какие-то «другие, чем все другие». Интеллигенция, что бы под этим ни понимать. По странному совпадению, все были евреи. Это и были все евреи, что жили в нашем доме. Но это я сообразил только теперь. И мысль пришла, что и соседи, должно быть,  выделяли нас всех, как евреев. Но вслух, во всяком случае, при нас ничего такого не говорили. Это было бы по тем довоенным временам «политически неправильно».

Все эти люди были не из тех, кто в свое время захватывал номера. Их вселили потом, а 5-е (архитекторы) вообще свою комнату снимали у законных хозяев, овладевших «жилплощадью» с самого начала. Все, насколько понимаю, были москвичами в первом поколении. Все (во всяком случае, главы семей) имели высшее образование. Мои родители, как я понимаю, в той или иной мере приятельствовали с этими людьми. С 37-ми и 5-ми – больше.

Чуть не забыл – еще один еврей был в нашем доме. Миша Росич, высокий и могучий на вид, жил в 38-м, номере с очень русской женой Грушей и красивыми, довольно еврейского вида детьми – Вовой и  Любой, помладше меня. Их номер был из нескольких комнат, должно быть, специально переоборудованный из подсобных помещений. И не в коридоре, а за уборными, около винтовой лестницы «черного хода». Я там никогда не был. 38-е тоже были москвичами в первом поколении, и тоже оказались в этом доме типовым способом. Но это был совсем другой тип. Закрепились они в Москве не через образование, а через работу в милиции. После Гражданской в Москву поприезжало много энергичных, смелых и расторопных евреев, а милиция и «органы» нуждались в таких людях. Т.е. нуждались, возможно, и другие. Но милиция и «органы» давали, как тогда говорили, жилплощадь, и не в пример лучшие бытовые условия. Особенно  «органы». Вряд ли кто мог предположить, что все, кто пошел тогда в эти самые «органы», кончат очень плохо. За совсем малым исключением, В милиции, думаю, если не зарывались, жили долго и неплохо.

Этим же типовым способом попала в Москву и одна ветвь нашей родни с маминой стороны. Приехал один, Давид Итигин, Доня. С женой и маленьким ребенком. Устроился в милицию. Оглядевшись, вызвал из родного Стародуба молодых и красивых младших братьев. Один, насколько помнится, «пошел по партийной линии», самый младший поступил в «органы». Судьба братьев тоже была типовой. Сначала средний, Исаак, а потом и младший  женились. У каждого по ребенку. Оба, как я помню, материально жили очень неплохо. Особенно младший. Жена у него была, говорили, какая-то особенная красавица.  Помню, как-то за столом (не помню, у кого) он, вероятно немного выпив, говорил папе: «Ну, вот, Витя, ты инженер и все такое. А я – нет. Но смотри, как я живу». Все братья жили, разумеется, в отдельных квартирах. Доня потом тоже перешел в органы, состоял при каком-то очень важном чине. Жить (материально) тоже стал очень хорошо. Жена, Муся, да еще с двумя уже детьми оказалась совсем неподходящей. Развелся. Женился на, как говорится, «роскошной женщине». Он был небольшого роста, а она – очень крупная и, в местечковом понимании – красавица.

Но важный чин, при котором состоял Доня, за некоторое время до Войны рухнул. Вероятно, расстреляли. Доня был, должно быть, не в больших чинах, и его всего только выгнали, уволили. Как там было с квартирой и прочим добром – не знаю. Но роскошная жена ушла сразу. В Войну Доня был несколько раз ранен и сильно искалечен. После Войны заходил к нам. Был, как можно было понять, в очень скромном материальном положении. Весело рассказывал, как шиковал, служа в «органах». Как отдыхал в сверхшикарных санаториях в номерах «люкс», и как требовал менять постельное белье по два раза в день.

Самый младший к  Войне, насколько можно понять, очень продвинулся по службе. Шепотом говорили (я, во всяком случае, слышал), что он был, чуть ли не в охране Сталина. Потом (откуда-то знаю) как-то был с друзьями в бане и сказал что-то не то. И исчез. Совсем.   

Среднего брата звали, помнится, Исаак.  Его мы знали больше. Раза два вместе с его семьей на лето снимали дачу на Клязьме под Москвой. К Войне он работал, насколько понимаю, инструктором одного из Московских Райкомов или кем-то в этом роде.

Погиб на фронте, оставив жену и дочь. Его мама, кажется, пережила его. Она жила вместе с семьей сына, оставаясь в Москве очень местечковой старушкой. Соответственно одевалась. Говорила, в основном, на идиш. Русским языком и вообще московским пониманием вещей владела плохо. Невестка (у нас в семье она называлась Аня-рыжая) была красивая, веселая и очень неглупая. «Ну, продавец в меня, конечно, сразу безумно влюбился…». Свекровь этого перенести не могла и иначе, как «а пристатутке» ее не называла. Мама с Аней ладила прекрасно.

Родители иногда вечерами играли с 37-ми и 5-ми в слова, в буриме или просто разговаривали, общались. Чаще бывали у нас. А может быть, мне так кажется. Может быть, к соседям родители уходили, уложивши меня спать.  Эти игры, просто игра словами в разговоре, шутливые переделки известных стихов, тогда  были очень распространены в интеллигентских кругах. Запомнилось:  однажды в гостях у дальних родственников тоже играли в буриме и один из гостей, высокий и худой, играть смущенно отказался из-за полной, как он объяснял, своей  бездарности. Хозяева помалкивали. Уверения всех, что это очень просто – не помогли. А когда  закончили  и стали гордо сравнивать результаты, он заговорил стихами на эти же рифмы и говорил несколько минут подряд. Хозяева веселились, глядя на вытянутые физиономии гостей. А был это очень известный тогда эстрадный куплетист Илья Набатов.

Я понимал, что другие соседи разговаривают не так и о другом. Нечего было и думать играть с ними в такие игры. А вот карт у нас дома просто не было. «Подкидным», «козлом» и т.п. я овладевал уже в эвакуации.

Отчуждения от других соседей не чувствовал. Не помню и каких-либо конфликтов. Хотя конфликты между соседками, наверно, бывали. Да и как не быть в таких условиях. Один-единственный кран на всех чего стоил! Но о конфликтах с мамой, как я теперь понимаю, и речи не могло быть. Помочь – конечно. Но не участвовать, не вмешиваться. Соседки заходили излить душу, спросить что-то, посоветоваться. Иногда – одолжить немного денег. Помню, заходила Шура 29-я. Прислонившись к косяку перегородки, могла бы  говорить, наверно, часами. Но закончить визит было просто – предложить сесть. «Что вы, что вы, у меня столько делов…» и исчезала. Много советовались по медицине. Мама много читала более-менее популярную литературу и, главное, как и папа, умела не только смотреть, но и видеть. Неплохо, как я понимаю, ориентировалась в вопросах гигиены и первой помощи, в детских болезнях. Видела, когда надо обратиться к врачу, понимала, к какому врачу и т.п.  Бывали и серьезные случаи. Помню, один из соседских мальчишек, Вовка 38-й, попался на воровстве. Большая была история. Мама организовала адвоката, петиции от общественности куда-то «наверх» и т.д. Мальчишку отстояли. Бывало и еще что-то в таком же роде. Но при всем при этом, я ясно ощущал – это другие, ощущал пропасть. Пропасть не заполнялась тем, что, например, 20-й или 26-й были служащими, а 20-й, как теперь понимаю, еще и довольно высокого ранга в каком-то наркомате. Или 32-й муж интересно (запомнил же!) рассказывал, как он бетонировал что-то под Кремлем. Отчуждения не было, но с детства впиталось: я – другой.

Точно знаю, деление было никак не по «национальному признаку». Ни сознательно, ни интуитивно. Сознательно – точно нет. О нац. вопросе до Войны не знал и не думал совсем. Интуитивно – тоже, наверно, нет. Первой (и тайной) любовью во втором, кажется, классе была тоненькая Ира Корнева или Коренева. На утреннике танцевала Снежинку, а потом, как самый обычный человек, ходила между партами. Но я-то точно знал, что обычного в ней не было ничего. В седьмом классе очень большим (и тоже тайным) моим вниманием владели сдержанная Таня Соколовская, очаровательная Тамара Грачева и разбитная Клава Елисеева. Когда перешел в другую школу – царица класса Лида Родина. Конечно, как говорится, в круге внимания, были и Ира Кисина в старой, Белла Эпштейн и Рая Иомтева в новой школе, но их «еврейскость» никак их для меня не выделяла. Да и «еврейскость» эту тогда, думаю, не видел. Лучшим другом в старой школе был Валька Дедков и самый лучший – Вовка Мальцев. В новой – Андрей Капитонов, Сережка Долгов. Был в классе блистательный Володька Коген, но именно с ним особенной дружбы и не было. Про школьные годы хочу написать отдельно. И напишу, если смогу. А здесь вспомнил все эти такие наполненные для меня имена только чтобы убедиться – деление свой-другой было по какой-то совсем иной, не национальной линии. Но сформировалось очень рано, было и осталось очень четкое. Мои мама и папа были совсем другие, чем у других.

Продолжение

Comments

( 3 comments — Leave a comment )
zelda_l
Jun. 27th, 2012 02:44 pm (UTC)
Прочла все с интересом и удовольствием. Надеюсь, будет обещанное продолжение:)
im_mila
Jul. 3rd, 2012 08:16 am (UTC)
Прочитала все посты сразу. Спасибо. Как будто окунаешься в то время и даже не верится, что вот так тогда жили. Хотя я сама помню, как в нашей комнате стояла печка, в квартире не было ванны и горячей воды и т.п. :) Но я тогда была маленькая и все это я помню просто как картинки. А здесь удается хоть немного почувствовать то время. Буду ждать продолжения.
Мила.
electrondo
Jul. 4th, 2012 08:33 pm (UTC)
Сначала сомневался, а теперь точно: если Бог даст, продолжения будут
( 3 comments — Leave a comment )

Profile

я
electrondo
electrondo

Latest Month

March 2013
S M T W T F S
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31      
Powered by LiveJournal.com
Designed by yoksel