electrondo (electrondo) wrote,
electrondo
electrondo

Categories:

4.2 Глава четвертая. Как сложилось

Как сложилось

И тогда и много с тех пор я раздумываю о папиной судьбе. По страшным тем временам – чуть ли не благополучной: не был на фронте, не был в лагере, не был ранен, не был убит врагом, не был расстрелян или замучен своими. Как говорится, умер в своей постели. Да еще в сравнительно привилегированной больнице. Но жил очень тяжело. До Войны многое скрашивалось замечательными поездками на Юг, материальное положение было получше, да и просто был моложе. А после Войны – чуть ли не в нищете. И это при всем своем ярко нестандартном уме, умении и смелости додумывать до конца, видеть неочевидные связи вещей, придумывать нестандартные решения в, казалось бы, рутинных или, наоборот, безвыходных ситуациях, преодолевать вовсе непреодолимые, на первый взгляд, жизненные преграды и т.д., и т.п.
Почему?

Как я теперь понимаю, папа считал первейшим своим долгом сохранять, охранять и содержать семью, которая у него получилась. Изо всех своих сил и при всех обстоятельствах. Говорят, это вообще черта, распространенная среди евреев. Не знаю, насколько черта национальна, но могу твердо сказать: этот, взятый на себя, долг папа отдал сполна и до конца. Отдал самоотверженно, в буквальном смысле этого слова отвергая себя. Три раза, как минимум, папа непосредственно спасал мне жизнь. А в один из них, поставив, как говорится, «на кон» и свою. А в Войну или сразу после Войны был случай – папа немного выпил. Наверно, на свой или мамин день рождения. Много ли было надо при тогдашнем нашем полуголодном, а иногда и просто голодном существовании. Папа опьянел. Тормоза ослабли и (как сейчас вижу) папа, в одних трусах, с неправдоподобно тонкими, исхудавшими руками и ногами, сидел на кровати и чуть не плача просил у мамы и у меня(!) прощения за то, что так плохо нас содержит. А я был тогда, наверно, курсе на втором, «здоровый лоб», как говорится. Но никому из нас даже мысль не приходила, что взятая папой на себя обязанность содержать двух иждивенцев, в сущности, вовсе не само собой разумеется. И то, что эта мысль не приходила в голову мне и, думаю, маме – верный признак того, что и папе она в голову не приходила.

Я знал известного ученого, впоследствии академика, человека блестящего и веселого ума, успешного администратора, с молодой, красивой, любящей и очень милой женой. Все при нем, как говорят в России. Вдруг жена тяжело и явно надолго заболела. Не знаю подробностей, но развелся он быстро и четко.

Моя мама, так получилось, тяжело заболела сразу, как стала моей мамой. Т.е. довольно скоро после замужества, И вся жизнь семьи переломилась. Но никогда, ни при каких обстоятельствах я не слышал даже намека на возможность расставания. Какие были сочетания любви, долга, привязанности, страха потерять и еще множества чувств мамы и папы друг к другу, как эти чувства менялись со временем – кто знает? В России обычно не хоронят в день смерти и даже не на второй день. Мама лежала на диване, где умерла. В том же халатике, укрытая одеялом.
И вот утром второго дня мне показалось, что мамины щеки заметно порозовели. Я и так плохо входил в мысль, что мамы больше нет и это уже не мама, а тут! Короче, на отчаянный мой звонок в МПС-овскую нашу поликлинику примчалась наш лечащий врач, очень милая женщина, при которой мама и умерла, да еще вдвоем со своей коллегой. Осмотрели, объяснили мне, что у сердечников так бывает. И, как теперь понимаю, не для себя, а для нас сделали простейший проверочный тест. Если кипятком полить живое тело – будет ожог. Если неживое – нет. Отвернули одеяло и полили кипяток на бедро. И я увидел, как, какими глазами папа смотрел на ноги своей жены в последний раз.

Надо сказать, что в доме нашем иногда случалась определенная напряженность в отношениях. Громкие ссоры (скандалы?) вспыхивали чаще всего из-за меня – кормления, одевания, воспитания, моего поведения и т.п. Бывали и другие поводы. Были, вероятно, какие-то глубинные причины, но об этом судить не могу и не хочу. После Войны все стало много тяжелее. Напряженность иногда как будто висела в воздухе и к взрыву приводили, казалось бы, совсем ничтожные поводы. Конечно, того, что называется сейчас «насилием в семье» или каких-либо оскорблений быть не могло. Но бывало громко, и, скажем так, недружелюбно. Когда каждому казалось, что другой намеренно старается обидеть, «наступить на больную мозоль». И «мозолей» этих со временем становилось все больше. Но, повторяю, никогда, ни при каких обстоятельствах я не слышал даже намека на возможность расставания. Повторяю, ни при каких обстоятельствах. Ни при каких.

То, что семья в самом почти начале так споткнулась о жизнь, вероятно, отразилось и на папином отношении ко мне. «У меня один сын и это слишком много» шутил папа. Но шутка шуткой, а ведь действительно, с появлением ребенка перевернулось все. Какие горизонты раскрывались перед совсем новеньким москвичом и еще более новеньким инженером! Как чудесно было вдвоем с молодой, красивой, очень неглупой, очень веселой и безраздельно преданной женой на 20-ти кв. метрах жилья в центре Москвы! Как сверкала и переливалась культурная жизнь Столицы – театры и выставки (такие тогда разные), концерты, выступления (от Троцкого-Луначарского до тех, кого сейчас и не знаем), Политехнический – совсем рядом!
А чего стоило просто погасить свет и слушать вдвоем, как за окнами звенит и дышит Москва!

И внезапно все меняется. Замыкается на каком-то существе, к появлению которого не так уж и готов. Какая уж тут столичная жизнь! Даже любовь жены приходится (непостижимо!) делить с этим существом. И, как оказывается, даже не на равных. Да тут еще, и тоже внезапно, жена становится тяжело больна. И двадцатиметровый рай своего шалаша пришлось делить еще и с чужой теткой-домработницей. И днем делить, и ночью. А тут (скорее всего) еще и постоянный недосып первых недель, а то и месяцев.

По себе помню. Светка росла очень спокойным ребенком, но это стало потом. Да и потом время от времени что-то случалось – животик, ушки. Ведь непонятно, что у них там внутри не так.
Вспоминаю, в это время я иногда читал лекции на так называемых выездных семинарах. Союз архитекторов, например, проводил семинары в подмосковном Суханово и в Репино под Ленинградом, ВЦСПС (профсоюзы) – в пансионате на станции «Правда» по Ярославской ж.д. – и т.д. Я читал лекции неплохо, «попал в обойму» и меня часто приглашали. Никогда не отказывался – очень любил эту работу. Да и обстановка была приятной, как бы выход в совсем другой статус. Архитекторы присылали машину, а когда семинар бывал в Репино – на дом привозили ж.д. билеты в «СВ», спальный вагон, т.е. 1-го класса. Я тогда был совсем не избалован и вполне ценил эти знаки внимания и «престижности», как сказали бы сейчас. Да и получал за один день чуть ли не 20% своей месячной зарплаты. А когда ездил на несколько дней в Репино, то и много больше, плюс командировочные. Институту моему это, вероятно, тоже было чем-то полезно, меня охотно отпускали, и зарплата тоже шла само собой. Так вот, однажды в пансионате «Правда» у меня получился полуторачасовой перерыв между лекциями. Сижу в преподавательской.
– Что-то Вы сегодня какой-то не такой – говорит директор пансионата – Вам нездоровится?
– Да нет – говорю – у меня дочке месяц.
– Понял. Моей уже полтора года, но очень хорошо помню.
Он вскочил, быстро отвел меня в свободный номер, показал на застеленную кровать и обещал разбудить через час. Прошло больше сорока лет, но счастье прохладных простынь, куда я скользнул, и огромная благодарность этому человеку – до сих пор со мной. У папы, боюсь, не было таких «окон» в свалившейся на него жизни.

Потом многое у мамы и папы вернулось. Ребенок (сужу по своему родительскому опыту) и обогатил и расширил жизнь родителей. Но это потом. И многое, думаю, пропало безвозвратно. У мамы, скорее всего, было иначе. Для мамы именно ребенок и был – все. Ну, почти все. И не «Электрон» и не «Элик», а почему-то сначала «Елочка» из чего потом как-то получился «Лель». Но мама, думаю, понимала и папу. Во всяком случае, очень не хотела, чтобы я так же «попался», как папа. Так или иначе, но я, когда подрос, твердо знал: дети – это ловушка природы, которую надо всячески избегать. И избегал. Когда более успешно, а когда менее. Только перед самым появлением Светки что-то во мне понемногу стало меняться. Жизнь стала подкидывать что-то расшатывавшее стереотип. Вернее, я стал замечать это «что-то».

Светка появилась, когда мне было под сорок, и папа ее уже не знал. Зато мы Светку встретили уже взрослыми. И это было хорошо. Мы, может быть, не очень знали, чего хотели, но зато очень точно – чего не хотели. И, как-никак, имели какие-то возможности делать так, как хотели. Конечно, вместо массы известных нам ошибок мы сделали немало других. Но, все-таки, добились главного – Светке в нашей семье жилось лучше, чем мне, да и Юнке в семьях наших родителей. А воспитывает она своих детей в том же, в сущности, ключе, что и мы ее. Только много лучше. Мудрее. Чего же еще желать?

Папа стал гораздо лучше относиться ко мне уже взрослому. Мне даже казалось, что стал как-то гордиться мной. Т.е. не отдельными достоинствами (это бывало), а просто мной, как человеком. Возможно, увидел, что получился, может быть даже несколько для него неожиданно, неплохой, в сущности, человек. Юнку же просто полюбил.

Продолжение
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 18 comments