electrondo (electrondo) wrote,
electrondo
electrondo

Category:

4.1 Глава четвертая. Папа умер

Папа умер

Умер папа в больнице. После операции по удалению аденомы простаты – доброкачественной опухоли предстательной железы. В те годы это была достаточно сложная операция. Ее делали в два этапа с многодневным перерывом, во время которого больной ходил с катетером, длинной тоненькой резиновой трубочкой, вставленным сквозь живот непосредственно в мочевой пузырь. Другой конец катетера опускали в бутылку, и она висела на веревочке, привязанной к поясу. Катетер иногда выскакивал из отверстия в животе, соленая жидкость из пузыря подтекала, в сущности, на рану, да и вообще подтекала. Бороться с этим не очень умели. Не умели и оперировать иначе. Так больные и ходили, обвязанные намокающими полотенцами и тряпками, чуть пришаркивая из-за бутылки и придерживая катетер рукой. Такую походку, по аналогии с известным бальным танцем па-де-катр, папа называл па-де-катетер.

Отвлекусь: пару десятков лет спустя, такую операцию делали и моему любимому шефу. Лет ему было много, лечиться не любил и болезнь запустил очень. Его пришлось оперировать тоже в два этапа, хотя к тому времени уже был освоен одноэтапный метод. Но вместо бутылки уже был элегантный пластиковый пакет, крепящийся к ноге, и ничего ниоткуда не подтекало.

Но продолжу. Операцию сделали. Реанимационных отделений тогда (в 1962-м году) не было. Папу сразу привезли в общую палату. Помнится – двенадцатиместную. Да и чувствовал себя папа нормально, шутил, иногда «отменно тонко и умно, что нынче несколько смешно», и вообще, на наш взгляд, все было неплохо.

В другом конце большой палаты лежал старик, которому сделали такую же операцию несколькими днями раньше. Около него, когда бы мы ни приходили, всегда сидела какая-то женщина. Папа рассказал, что это его дочь. Она врач и взяла отпуск, чтобы его выхаживать. И действительно, несмотря на возраст, дела у него шли на поправку. А нам и в голову тогда не пришло самим организовать около папы такое послеоперационное дежурство. Я, было, сунулся к зав. отделением, который и оперировал папу, с дурацким: не надо ли, мол, каких-нибудь бульонов или еще чего. Но он строго сказал, что это больница МПС (железнодорожная), здесь все есть и ничего не надо. Мы и поверили.
И зря.
А я от большого ума вообще вообразил, что все отлично – операция прошла хорошо и вообще все в порядке.
Но в порядке не было.

Однажды ночью папе стало плохо – сильно заболело за грудиной. Сердце, короче говоря. Известно, когда болит рука, нога или даже живот – можно, хоть и нежелательно, потерпеть. Боль в области сердца надо снять немедленно, и сразу бить тревогу, если не получается. Это опасно. Смертельно опасно. Но отделение было не кардио-, а урологическое. Сестричка была недовольна вызовом среди ночи, сказала, что без назначения врача никакого лекарства не даст, а искать дежурного врача не будет. Утром придет. И ушла.

А становилось все хуже. Позвал сестричку еще. Получил возмущенное: «Я же сказала!» А становилось все хуже. Как потом оказалось – был инфаркт. Процесс развивался и еще усиливался непереносимым для папы унижением беспомощностью. В какой-то момент папа сумел сесть в кровати (это после полостной операции и при развивающемся инфаркте) и выкрикнуть: «Одиннадцать мужиков в палате, неужели дадите вот так помереть!»

Ну, тут все повскакали, сестричку взяли в оборот, нашелся дежурный врач. Тот дал лекарства, наверно, сделал укол. И, видимо, что-то объяснил сестричке. Та всю ночь не отходила от кровати и, что называется, из шкурки вылезала. Женщине растопить папино сердце хорошим отношением, да еще, если, как говорится, в глаза заглядывает – пара пустяков было. Вечером, когда мы пришли, папа сестричку даже хвалил. С чувством рассказывал ночную историю, рассказывал, как сестричка от него не отходила, и просил никак на нее не жаловаться. Чувствовал себя, как нам показалось, достаточно хорошо. И я быстренько поверил, что все идет как надо.

Настолько поверил, что назавтра даже не поехал в больницу. Тогда только открылся Дворец съездов и мне каким-то чудом достался билет – ну как не пойти. Юнка пошла одна. Папа в последние годы, даже еще до моего приезда из Челябинска, очень привязался к Юнке. Папа обрадовался Юнкиному приходу, они очень тепло поразговаривали. У меня это получалось не всегда. Перед уходом Юнка неспеша тихонько почистила мандаринку, на ее же шкурке разобрала на дольки и придвинула к краю тумбочки, чтобы звездочку долек было немного видно, а каждую – легко достать. Папа попробовал – получается. И на прощанье сказал Юнке: «Как хорошо, что Вы есть».

Юнка и сейчас помнит минуты и слова этого вечера. Я и сейчас помню, что не поехал тогда в больницу. А рано утром нам позвонили, позвали меня, спросили, кем мне приходится Добрускин Виктор Яковлевич, и сказали приезжать. Все.

Почему-то казалось, что приехать надо как можно скорее, как бы что-то еще успеть. В метро (был выходной день) в такую рань народу было не так много, но я почти бежал, не разбирая дороги и, так получалось, все время кого-то толкал. Юнка бежала по образовавшемуся за мной людскому коридору и что-то говорила. Кажется, извинялась. Уже перед почти закрывавшейся дверью вагона как-то неловко оттолкнул женщину. Она упала. Юнка, наверно, сказала что-то, нас никто не задержал, и дверь за нами закрылась.

Первое, что увидел, вбежав в отделение – в просторном и светлом коридоре на полу, почему-то посередине коридора стояли носилки. И на носилках под простыней – папа. Видны были только ступни – маленькие, (папа носил обувь 39-го размера) и не то, что просто очень чистые, а как-то неправдоподобно белые. Ступни были очень теплые, а лицо, когда открыл, было спокойное, доброе и, как почти всегда, чуть-чуть ироничное.

Рассказали, что перед концом очень сильно поднималась температура, папа был в полудреме, пару раз справлялся о температуре и так и не заметил, когда его кровать, чтобы не травмировать остальных больных, как и полагалось, выкатили в коридор. То ли не было тогда в больницах (даже в сравнительно привилегированных) реанимационных отделений, не было инфарктных бригад – не знаю. Почему не вызвали врачей из кардиологических отделений (таких отделений в больнице было два) – не знаю. Может, не хотели сор из урологической избы выносить. А, может, и еще проще – выходной был.

Из-за этого же выходного не было и тех, кто должен был переправить тело в морг. Потому, кстати сказать, мы и успели застать. Долго кто-то куда-то звонил, вызвонили машину с шофером, но без санитаров. По телефону искали санитаров по всей больнице. А больница еще дореволюционной постройки, на большой территории, со множеством корпусов. Не нашли. И носилки с одной стороны взял я, а с другой – две сестрички. Юнка осталась получать вещи и все такое.

В фургоне я сидел рядом с носилками и поддерживал папу. После страшной своей температуры он был совсем теплый, все с тем же добрым и чуть ироничным выражением лица. Колесили по больнице почему-то долго. Или мне так показалось. Когда подъехали к моргу, выяснилось, что он в выходной заперт и пришлось еще куда-то всем вместе ехать за ключом. Несколько дней перед этим была оттепель, а в эту ночь ударил мороз, и когда дверь в подвал открыли, оказалось, что ступени, по которым еще вчера текла вода, покрыты сплошной наледью. Шофер сказал, что по этим ступеням носилки не понесет. Ни за что. Сестрички посмотрели на меня и тихо взялись за задние ручки носилок. Я взялся за две передние.

Не упасть мы не могли. Достаточно было бы чуть поскользнуться одному из трех. Но мы не упали. Внизу отворили двери и зажгли свет. В большом довольно тускло освещенном помещении прислоненные к стене и просто на полу и друг на друге были свалены голые тела. Мне было не до того, но память удержала прислоненное к стене почему-то вверх ногами женское тело и младенца как бы в руках другого тела. Тел, мне показалось, было очень много. Даже только в более освещенной части – не менее двух десятков. Больница-то большая. Мы поставили носилки на узкий, оббитый оцинкованной жестью, стол, и я понял, почему тела были вот так свалены: сестрички сняли с папы простыню и, стараясь не глядеть по сторонам, приподняв край носилок, стали сваливать папу со стола на пол. Я их остановил, взял папу с носилок на руки, положил на другой стол, а девушек попросил подождать снаружи. Те схватили простыню и носилки, и выпорхнули мигом – им было, должно быть, больше, чем достаточно.

Никого живых не было, я тихонько поговорил с папой, обнял и поцеловал. Уж не помню, когда такое было при жизни. Когда обнимал, приподнял, наверно, немного за плечи, а окоченение еще не наступило. И обе еще теплые папины руки неожиданно вскинулись и как бы приобняли меня за шею. Тоже не помню, когда так бывало при жизни. А потом, хоть, наверно, так не полагается, я рукой поднял папе веки. Глаза открылись очень легко. Не знаю, может быть, это было остекленение, но я увидел яркий, ясный, какой-то даже веселый взгляд со знакомым с детства ироническим прищуром. Я закрыл папе глаза, поцеловал еще раз, положил, как полагалось в России, тяжелые монеты на закрытые глаза и ушел.
Никакого страха и в помине не было. А слезы были потом.

Через день или даже два я увидел папу в гробу – одетого, очень холодного и при всех. Все было по-другому, совсем не как тогда.

День или даже два были заполнены какими-то хлопотами. Мне казалось, что все должен сделать сам. Помню, как получал в сберкассе напротив дома тысячу рублей с папиной книжки – почему-то это надо было сделать обязательно до официального уведомления о смерти. Помню, как получал, как получил, но потом так и не нашел этих денег.

С двумя друзьями поехал покупать гроб. А гробов не было. Объяснили – сверхнормативно много умерло людей в этом январе. Наверно просто надо было «дать», но у меня таких мыслей и в голове не было. Потом продавцы, должно быть, поняли, что я либо сейчас чекнутый, либо вообще такой и принесли какой-то, небольшого размера. Папа и был небольшого роста, но мне это, наверно, показалось каким-то последним, вдогонку, ударом трудной папиной жизни и вот тут я заплакал. Ребята меня увели.

Все эти дни мне никто ни в чем не возражал. Никто не возразил и против дикой, как сейчас понимаю, идеи привезти папу домой, принести на третий этаж, в комнату 24. Папу привезли на Солянский (не помню как надолго) и хоронили уже оттуда. Похоронный автобус проезжал по Спасоглинищевскому и вдруг я, сам не зная для чего, попросил на минуту остановить автобус у синагоги. Хонон (очень большой друг семьи, уже писал о нем), человек скорее религиозный, выросший в религиозной среде, мысленно, наверно, читал поминальную молитву, Кадиш. А вслух не считал удобным без моей просьбы. Ведь по обычаю, Кадиш должен прочесть сын. Но я ни о чем таком не знал и не думал. Попросить не догадался. Автобус постоял немного и пошел. Папа был совсем не религиозным человеком. И все равно, я уверен – одобрил бы эту остановку.

Похороны, как-то даже неожиданно для меня, были многолюдные. Кроме родных и наших с Юнкой друзей (а их оказалось много), было еще, кажется, два автобуса с работы. Из ворот Крематория в вечерней темноте расходилась толпа.

Продолжение
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 9 comments